Сейчас я читаю повесть Юрия Мамлеева "Шатуны". Про повесть рассказывать долго, тем более я еще не дочитал. Но, вот, есть там один персонаж, умирающий старец, учитель жизни, комично и нетривиально нарисованный. Хотелось бы привести некоторые отрывки. Хотя, понимаю, в отрыве от повести, картинка страдает.

"На следующий день Анна привезла сюда, к Клаве, беленького, седого старичка с его двадцатисемилетним сыном.

Старичок был настолько благостным, что прямо-таки растворял все окружающее в любви; седые волосы окружали его голову точно ореол смирения и тишины; а маленькие, глубоко запрятанные глазки светились таким трогательными умилением, будто он не умирал, а наоборот воскресал.

В определенных кругах старичок - Андрей Никитич - считался учителем жизни.

Он шел, одной рукой опираясь на своего сына - Алексея Христофорова, другой - на палку, похожую на старую трость, которой он иногда с такой умильностью постукивал по земле, словно она была его матерью.

Остановившись перед крыльцом, старичок тихо заплакал. Клавуша быстро, как цыпленка, подхватила его под руки и прямо-таки внесла в комнату, где ему была уже приготовлена постель.

Потом, когда старика уложили, его было захотели накормить, но Андрей Никитич воспротивился:

- Ведь на свете, кроме меня, есть много других несчастных и голодных людей, - произнес он..."

…

"...приспособившись в мягкой, уютной постельке, вдруг стал поучать:

- Жизнь очень проста и Бог тоже очень прост, - выпалил он. - Посмотрите на этих людей, - Андрей Никитич махнул изящной, беленькой ручкой в окно, - они не думают о смерти, потому что видят ее каждый день, когда косят траву или режут животных; они знают, что смерть - это такой же закон Бога и жизни, как и принятие пищи, поэтому они не удивляются, как мы, когда начинают помирать... Вот у кого надо учиться!

И Андрей Никитич несколько победоносно взглянул на окружающих; благость, правда, оставалась, но на дне глаз вдруг обнаружилось страстное, эгоистическое желание жить; чувствовалось, что старичок хочет крайне упростить смерть в своих глазах, чтобы сделать ее более приемлемой, не такой страшной.

- Только любовь - закон жизни, - начал он опять. - Любите ближних и вам нечего будет бояться."

…

"- Я знаю, христианское учение с трудом дается людям, - продолжал болтать старичок, не обращая ни на кого внимания. - Истина - это не сладкая водичка...

На следующий день утром - Алеша только еще проснулся - Андрей Никитич уже сидел на постели.

- Ты что, папа?! - спросил Алексей.

- Уеду я, сынок, отсюда, - ответил старик. - Нету в этом доме любви. Пойду к маленьким, седым старичкам в монастырь... На край света... Нету здесь любви...

- Да что ты, отец, - так и подскочил Алеша. - Как же здесь нет любви?! ...А Анечка!? Сколько она нам сделала добра?! Ты же знаешь мое к ней отношение... И потом, она говорила, что Клавдия Ивановна - очаровательный, тонкий человек.

Анечка только очень жалела, что уехал ее брат Федор.

Андрей Никитич не отвечал; наступила полная тишина, во время которой он - скрючившись - застыл на постели.

Наконец, старичок прервал молчание.

- Я не поеду только потому, - улыбнулся он, - что на свете не может быть полностью злых людей. В каждом есть частица добра, которую можно разбудить...

И старичок погрузился в свои размышления о Боге; когда он думал о Боге, то придавал своим мыслям такой благостный, умилительный характер, что весь мир, все существующее принимало в его мыслях умильный, сглаживающий и доброжелательный вид. Бог тоже внутри него принимал такой вид. При таком Боге можно было спокойно умереть. И старику становилось легче: умиление распространялось до самых глубин его души, которая становилась мягкой, как вата."

…

"Вечером Андрею Никитичу опять стало худо.

Алексей и Анна были около него. Клавуша то входила, то выходила.

Лицо Андрея Никитича словно все растворилось в жалобе; он задыхался.

Какая-то большая, черная муха села ему на нос. Алеша хотел было ее согнать, но старичок плаксиво возразил:

- Не убивай, Алеша... Она тоже хочет жить... Не трогай. Он так и пролежал некоторое время с предсмертными хрипами и мухой на носу.

- Полотенце ему на глаза надо повязать, - высказалась Клавуша на ушко Анне. - Полотенце.

Между тем пришел врач; потом свистнув, скрылся; но в положении старика ничего не изменилось; сам он считал, что почти умирает. Главная его забота была, чтоб умереть ладненько, с хорошими мыслями, с умилением в душе и не дай Бог, чтоб кого-нибудь обидеть.

- Я вас не толкнул?! - взвизгнув, обратился он вдруг, чуть не плача, к вошедшему деду Коле. Тот мгновенно спрятался за дверь.

...Неожиданно старичка очень остро кольнуло в сердце и ему почудилось, что оно вот-вот разорвется. Он испуганно взглянул на Клаву и среди мертвой тишины пробормотал:

- Вы меня любите!? Ах, как мне надо, чтоб меня любили!!

У Анны он вызывал приток скрытой злобы. Ей казалось, что в момент смерти лицо его сделается совсем добреньким и благодушным. "Как ребенок, которому страшно пред жизнью, пред темнотой, - раздражалась она про себя, - и который думает, что если он будет хороший, послушный, то несчастье обойдет его, и все будут его гладить по головке, и весь мир тогда сделается милым и ручным. И все собаки перестанут лаять, оттого что Вова такой добрый мальчик. И сама смерть прослезится". Ей было обидно за мир, за тот темный, жестокий и таинственный мир, который она знала и любила.

Между тем старичок действительно хотел как бы задобрить в своем уме смерть; он действительно полагал, что если он будет очень добрым и человеколюбивым, то и смерть появится перед ним в виде этакого доброго, простого и ясного малого. И поэтому она не будет так ужасна для него. Он даже чуть капризничал, временами дуясь оттого, что смерть - такая простая и ясная - все еще не идет к нему.

Любовью к Богу и жизни он стремился смыть, заглушить свой подспудный страх перед смертью и потусторонним. Этой любовью он подсознательно хотел преобразить в своем представлении мир, сделать его менее страшным. Он дошел до того, что не обрадовался, когда внезапно ему опять полегчало, а напротив захотел, чтоб продлилось это умиление, от которого на душе было так мягко и святочно и которое приручало близкую смерть.

Впрочем, когда ему совсем облегчилось, он вдруг на миг оживившись, не приподнимая головы с подушки, осмотрел всех своим остреньким, пронзительным взглядом и промолвил:

- Любовь к мухе предвосхищает любовь к Господу...

От удивления все раскрыли рты, а Андрей Никитич неожиданно попросил Алексея, чтоб тот записывал его мысли...

Осуществить это не удалось, потому что старичку снова стало хуже. От этих переходов он не знал, умирает он или выздоравливает.

…

Еще раз он внимательно вгляделся в окружающих. Лицо Клавы млело в своей пухлости. Ясные глаза опять появившегося деда Коли смотрели на него из чуть приоткрытого шкафа.

Вдруг Андрей Никитич метнулся на постели к ближайшему окну.

- Где люди... люди?! - закричал он.

- Вы любите людей?! - подошедши промолвила Клава и пред глазами старика вдруг застыло ее мертвеюще-сладострастное лицо."

XII



"На следующее утро Андрей Никитич как ни в чем не бывало сидел на своей кровати и поучал Алексея.

К обеду он опять так ослаб, что прослезился. И начал вспоминать и жалеть всех несчастных, какие только приходили ему на ум; "надо любить, любить людей" , - повторял он, относясь с любовью к другим, он забывал о себе - и как бы снимал с себя бремя существования и бездонность любви к себе; ведь страшно было бы дрожать все время за себя - так или иначе "обреченного" - и любовь к людям убаюкивала его, отвлекала и погружала сознание в сладкий туман; к тому же она была почти безопасна - ведь гибель этих любимых внутренне людей вполне переносилась, не то что приближение собственного конца." 

Спасибо за приведенный отрывок. По атмосфере мне это напомнило Толстого "Смерть Ивана Ильича". Конечно, большая разница в типажах героев, в их философии жизни и смерти. Но есть нечто объединяющее - на мой взгляд, это попытка самого автора и нас, читателей, справится со проблемой завершения собственного жизненного пути. Умирать так, что не понятно, умираешь ты или выздоравливаешь - вот суть и соль земного бытия.